Начало

Афиша

Чат

Дневники

Форум

Сейчас на сайте: 883, в чате: 5, новых: 128

БДСМ форум

Начало » БДСМ творчество » Обнажённая в чулках на цирковом барабане

Обнажённая в чулках на цирковом барабане


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

Вот причудливый рассказ некоего Егора Свешникова, начало которого датировано 1912 годом, изложенный на пожелтевших листах ветхой тетради, найденной в подвале старого дома.

1. Средь шумного бала

Бал, данный моим дядей по матери Аристархом Матвеевичем по случаю своего 60-летнего юбилея, звенел музыкой, блистал бриллиантами и струился шампанским. Оркестр в золотых камзолах музицировал вдохновенно, хмельные пары вальсировали в центре зала, под ярчайшим свечением люстр богемского хрусталя. Но посреди всего этого великолепия меня начало беспокоить, что моя Лизонька, отлучившаяся в дамскую комнату, не возвращалась уже более получаса. Зато там и здесь, развлекая гостей, появлялся дядя, сверкая орденами на стареньком генеральском мундире, и я решил спросить у него, не встречал ли он моей невесты в лабиринтах своей громадной загородной усадьбы.

— Ах да, милый, запамятовал сказать тебе! – Воскликнул он с виноватой улыбкой. – На наше торжество прибыл мой старинный друг, Корней Силантьич, профессор дамских болезней, коего ввиду загруженности делами я уже и не надеялся увидеть. И тут же, конечно, я его упросил обследовать Лизоньку.

— Но отчего так поспешно, во время бала? – Изумился я. Моя невеста, конечно, жаловалась на некоторые странные недомогания, но у прежних докторов они не вызывали тревоги. То, что Лизонька после окончания женского цикла возбуждается вплоть до сильных головокружений, эскулапы оценивали как явления временные и даже благоприятные: это, мол, непременно должно усилить наше чувственное общение, да и само собой переменится при начале семейной жизни.

— Егорушка, – назидательно сказал дядя. – Лизоньке перед свадьбой консультация такого светила совершенно необходима, мы ведь оба хотим, чтобы жизнь ваша была счастлива, а детишки — здоровыми.

— Ещё бы! – Подтвердил я. – Но могли хотя бы мне об этом сказать.
— А ты как раз полонезы выводил с баронессой Кирилловой, да и что за событие такое? Разве не стало бы для тебя приятным сюрпризом, если б Корней Силантьич подтвердил оптимизм прежних обследований? Но коль скоро они задерживаются, наберись терпения, дамское естество — явление весьма сложное, и подчас требует определённого времени и усилий, чтобы в нём разобраться.

— Что же, спасибо вам, дядюшка, – с благодарностью сказал я. – Уж действительно, это счастливый случай!
— Безусловно! А ты, милый, занимай покуда гостей, не подавай виду, что беспокоишься. Веселись, угощайся.
С этими словами дядя растворился среди фраков и бальных платьев, а я, успокоившись в своём неведении, направился к буфету.

2. Деликатный разговор

А в то же самое время в стареньком охотничьем домике, находящемся на опушке леса, в дальнем рубеже поместья, в трёх с лишком верстах от бального зала, моя милая Лизонька, дрожащая и нагая, стояла на металлической плоскости германского ростомера, старательно, как велел профессор, вытянувшись вверх на кончиках пальцев ног и заложив ладони за голову.

Именитый гость не случайно решил провести приём пациентки в этом отдалённом и неприметном здании. Дело было не только в том, чтобы ненужная в данном случае дядина прислуга не мельтешила и не суетилась вокруг, — предварительная информация о недуге Лизоньки требовала абсолютной уединённости и секретности. Именно поэтому о деликатном деле загодя не сказали и мне, а вовсе не из-за полонеза с хохотуньей Кирилловой.

И вот в таком, необычном и новоявленном врачебном кабинете, моей бедняжке пришлось выдержать долгий и малоприятный осмотр в женском кресле, согласно распоряжению профессора, доставленном накануне вместе с багажом симфонического оркестра в ящике для концертного пианино. Теперь Лизонька, приняв горячий душ, исполняла необходимую, по мнению мучителя в белой мантии, специфическую гимнастику, сопровождаемую тщательным измерением её телесных и физиологических параметров. Стыдливость и красота Лизоньки не вызывали у Корнея Силантьевича ни малейшего снисхождения, ибо моя возлюбленная была для него всего лишь страдалицей, поражённой адским древним недугом. Доктор восседал за столом напротив моей бедняжки, утомившейся от напряжённого и унизительного стояния, и записывал результаты измерений сияющим золотым паркером в толстую тетрадь.

— Замёрзла, кисонька? – Ласково спросил он, поскольку маленькое окошко над потолком, единственное в этой комнате, было распахнуто настежь, впуская потоки вечернего осеннего ветра.

— Замёрзла!… Совсем замёрзла, Корней Силантьич!… — Шмыгая носом, взмолилась Лизонька.
— Превосходно, — отметил профессор. – На первый раз достаточно. Однако знай, что дальнейшее лечение потребует множества болезненных процедур. Но ты ведь желаешь исцеления, Лиза?

— Конечно, желаю…
— Марфа, закрой окно, – распорядился эскулап, и толстая энергичная медсестра, о каких говорят: кровь с молоком, резво взобравшись на табурет, исполнила приказание. Лизонька с блаженством ощутила тепло от камина своею продрогшей кожей, и теперь даже долгое стояние на цыпочках показалось ей не таким уж трудным.

— Назови свой возраст, – безучастно ко всем её ощущениям произнёс Корней Силантьич.
— Восемнадцать, господин профессор…
— Пыталась нарушить девственность? Когда, при каких условиях? Что этому помешало? – Хлёсткие, беспощадные вопросы сыпались на неё, как розги, заставляя быстро и откровенно отвечать. Да ещё она заметила краем глаза, как ухмыляется противная бабища Марфа, слыша признания юной барышни. Однако строгий и сосредоточенный голос Корнея Силантьевича, сопровождаемый быстрым поскрипыванием паркера, не позволял ей отвлекаться от допроса, подобно дирижёрской палочке, пресекающей малейшее своеволие музыканта. Записав все важные симптомы и особенности заболевания, профессор, наконец, закрыл вечное перо сияющим златым колпачком и захлопнул свою тетрадь.

— Ну что же, девочка, ситуация совершенно ясна. Можешь опуститься на пятки. Повернись спинкой ко мне. Наклонись, крепко сожми пальчиками колени. Отлично. И ещё ниже склонись, возьмись руками за щиколотки. Да, именно так, умница. А теперь замри, словно мраморная статуя. Да уйми дрожь, никто тебя не бьёт, не кусает.

«А попка, пожалуй, недурна, изящная и упругая, как два наливных яблока, – подумал Корней Силантьевич. – Такая краса не может быть лишена внутренней силы. Пожалуй, у неё действительно есть шанс».

И спросил у неё, огласив жуткие, невыносимые слова:
— Девочка моя, а знаешь ли ты, что такое врождённая нимфомания?
Через полчаса Лизонька, печальная и задумчивая, сидела за столом напротив Корнея Силантьевича, укутанная в купальный халат. Она пыталась привести в порядок свои мысли, отхлёбывая из жестяной кружки крепчайший кофе, сваренный на походной спиртовке ехидной Марфой, которую профессор затем отправил к моему дяде, с запиской о плачевных результатах обследования. Бедняжка ещё не знала, что в этой записке доктор уже определил её судьбу, понимая все обстоятельства и безвыходность положения.

— С точки зрения гинекологии ты не просто здорова: образно говоря, все женские функции у тебя развиты превосходно, как мускулы у циркового штангиста. Беда состоит в другом: вместе с началом регулярной половой жизни тебя сразу же захлестнёт неимоверное либидо, то есть, влечение к мужчинам, наподобие птенца, выбившегося из тесной скорлупы и стремительно набирающего рост. И выход из твоего положения современная наука знает, пожалуй, только один.

— И каков этот выход? – Взволнованно спросила Лизонька.
— Чтобы не запутывать тебя сложными словесами, попытаюсь выразить свою мысль на простом примере. Допустим, человек знает, что для поддержания нормальной жизни ему периодически, скажем, дважды за день, утром и вечером, необходимо выпивать бокал сухого вина. А если он не будет этого делать, его пищевод будет деформироваться, усохнет мочевой пузырь и печень покроется язвами: вот такой у него причудливый организм, у этого несчастного человека. Однако и выпивать больше одного бокала или употреблять напиток крепче упомянутого сухого вина ему тоже смерти подобно, поскольку передозировка алкоголя уничтожит все его органы с удвоенной силой и скоростью. Представила себе этого человека? Так вот, чтобы ему спастись (а исцеление от недуга произойдёт примерно через два или три года, если он будет строго следовать правилам), помимо железной силы характера ему нужен изобретательный и ловкий помощник, который любой ценой и любыми средствами заставлял бы этого человека отказываться от второго подряд, страстно желаемого бокала вина, вплоть до прямого принуждения и насилия.

— Вы хотите сказать, что я нахожусь в подобной ситуации? – Ахнула Лизонька.
— Да. – Без экивоков сказал профессор. – Только твои проблемы заключаются не в особенностях внутренних органов, с ними-то, как я уже сказал, у тебя всё в порядке. К развитию болезни неумолимо направлена твоя психическая структура, по крайней мере, десять из пятнадцати устойчивых признаков нимфомании точно провозглашают, что с тобой произойдёт дальше. Поиск ненасытного удовлетворения будет подавлять все иные инстинкты, разрушать и восприятие, и мышление, и вскоре твоя жизнь закончится в палате скорбного дома. Ну не плачь, не плачь, девочка моя! Я же сказал — у тебя есть шанс…

И он, предоставив Лизоньке свой носовой платок, чтоб она вытерла слёзы, поведал ей о немецком профессоре Ульрихе фон Приапсе, соратнике нашумевших в последнее время психиатров Фройда и Юнга. Этот учёный, специализирующийся на сложных случаях нимфомании и достигший в данной отрасли сенсационных успехов, по счастливому случаю, сейчас находится на психиатрической конференции в Петербурге, в каких-нибудь сорока верстах отсюда!

— А он согласится лечить меня? – Воскликнула Лизонька. – И потом, это ведь будет стоить немалых денег, а я ведь сирота, и у жениха моего, и у его знатного дяди дела теперь идут совсем не блестяще…

— Ульрих согласится по трём причинам, и без всякой оплаты, – уверенно сказал профессор. – Во-первых, многие годы назад мне удалось продлить жизнь его покойной жене после крайне неудачных родов, так что он лично обязан мне. Во-вторых, насколько я помню его последние статьи, величайшей проблемой лечения нимфомании он называет позднюю диагностику болезни, когда личность пациентки и круг её жизненных интересов уже сформировались. А ты, кисонька моя, совсем ещё девочка, в буквальном смысле этого слова, и благодаря хлопотам дяди твоего жениха болезнь удалось выявить в самой начальной стадии. О таком уникальном случае, конечно, мечтает всякий специалист!

— А какова третья причина?
— Не буду тебя обманывать — ты весьма хороша собой, Лиза. Нет, внешность у тебя, конечно, премилая, но до шарма первых красавиц она весьма далека: ни актрисой в синематограф, ни дамой для представленья вечерних платьев на пароходах тебя, увы, не возьмут. Однако по некоторым внешним признакам я склонен считать, что ты обладаешь сильным характером, душевным изяществом и стремлением воплощать в себе возвышенные, прекрасные грани жизни. Именно последнее качество, наряду с талантом Ульриха, может послужить для тебя спасением. Образно говоря, только этот немец, насколько я понимаю ситуацию, способен направлять, исследовать и оценивать твоё развитие таким образом, чтобы увести тебя от болезни в полноценное, здоровое существование. Посему я предлагаю тебе, не мешкая, сию же минуту выехать к нему в Петербург. Автомобиль нам сейчас подадут, и даже все свои инструменты я оставлю пока здесь, на попечение Марфы, ибо нет времени их укладывать.

— Но вы позволите мне перемолвиться, хотя бы двумя словами, с Егором, моим женихом?
— Нет, кисонька моя, к сожалению, не позволю! Ты ведь, голубушка, выбрала его по-любви, а совсем не из-за финансов, которые, как ты сама упомянула, нынче поют романсы. А значит, каждая ваша встреча, каждое нахождение рядом ускоряет тот роковой момент, когда описанный мною птенец твоего заболевания вырвется из скорлупы! Глазки у тебя умненькие, вижу, что понимают, о чём идёт речь… Итак, дитя моё — живо за ширму, надевать чулки и всё прочее, ибо для тебя, как говорил Пётр Великий перед войной с турками, пропущение времени смерти подобно…


3. Продолжение деликатного разговора

Казалось, что после сумбурного и судьбоносного вечера Лизоньку уже ничто не способно удивить, но в этом она ошиблась. Ей пришлось некоторое время ожидать в приёмной гостиничных апартаментов немецкого психиатра, утопающей в экзотических разноцветных растениях, цветущих в огромных медных горшках и декоративных гипсовых ящиках. Но, невзирая на всё это благолепие, моя возлюбленная сидела, как на иголках, ожидая окончания разговора Корнея Силантьевича и Ульриха фон Приапса. Ладно ещё, что здешняя прислуга была вышколена отменно: Лизоньке молниеносно подали большую чашку великолепного цейлонского чаю.

Наконец, спустя двадцать бесконечных минут, лакей в белоснежных перчатках отворил перед нею золочёную дверь апартаментов:
— Извольте пройти-с, барышня! Вас ожидают-с…
Через просторный зал он проводил Лизоньку в кабинет, где Корней Силантьевич без церемоний усадил её на просторную кушетку подле себя. Немец же оказался тощим и маленьким старичком лет шестидесяти, с округлым лицом и жиденькой седоватой бородкой, одетым в скромный твидовый костюм вишнёвого цвета. Все эти детали, наряду с его небесно-голубыми, гипнотическими глазами, делали его очень похожим на сказочного лесного гномика. А она-то ожидала увидеть типичного надменного немца, наподобие Бисмарка или Мартина Лютера, на худой конец. Лизонька едва сдержалась, чтобы не прыснуть от смеха. Фон Приапс, видимо, до её прихода внимательно изучал тетрадь с записями Корнея Силантьевича, лежащую перед ним на столе, а теперь, посмотрев на пациентку, понял, что его внешность позабавила её. Но он на это не рассердился, а наоборот, радостно улыбнулся, чем окончательно расположил девушку к себе.

— Герр Ульрих любезно согласился взять тебя в Германию, – сообщил Корней Силантьевич, когда лакей вышел из кабинета и закрыл за собою дверь. – Таким образом, твоё лечение будет происходить в его клинике.

— Господи, ну как же мне благодарить вас?... – Пробормотала Лизонька, сердце которой затрепетало от счастья.
— Девочка моя, – укоризненно покачал головой Корней Силантьевич, ласково погладив тугую косичку Лизоньки. – Даже не думай о таких глупостях! Изволь пока ответить герру Ульриху на несколько вопросов.

— Дорогая Лиза, очень вас прошу, не смущайтесь меня! – С небольшим гортанным акцентом обратился к ней немец. – Важно, чтобы всё ваше лечение происходило в виде игры, ибо только таким образом мы сможем добраться до глубинных причин расстройства.

«А я и не смущаюсь, – подумала Лизонька. – С чего бы мне смущаться такого маленького милого гномика, с пушистой бородкой…»

Она уже не боялась, что немец, подобно Корнею Силантьевичу, будет расспрашивать её о ночных шалостях с вагиной, о том, насколько ей нравится запах своего тела и беспокоят ли её при ходьбе предметы нижнего белья с точки зрения нежелательного возбуждения. Однако психиатр, лишь бегло осведомившись о её детстве, воспитании и безвременно ушедших родителях, неожиданно сказал:

— Я уверен, что вы лишь в силу стечения обстоятельств, можно сказать, чудом, ещё не потеряли девственность, хотя желаете этого уже долго, с подросткового возраста.

Он был совершенно прав, и Лизонька изумлённо заморгала ресницами: немецкий гномик оказался истинным мудрецом!
— В том-то и беда, что вы по-детски наивно придаёте чересчур большое значение началу интимной жизни. – Продолжал он. – Для нормального человека это вполне безобидное временное заблуждение. А вот при вашей болезни это станет чётким сигналом, что отныне всем любовным эмоциям даётся полное право не подчиняться резонным соображениям, а направлять вас, как русские говорят, туда, где кривая вывозит, если я верно помню эту пословицу.

— И что же мне делать? – Робко спросила Лизонька. Она не совсем понимала логику герра Ульриха, но по уверенной академической интонации ощущала, что в его руках действительно находится ключ к её исцелению.

— Я думаю, что вы должны немедленно лишиться девственности, отдаться — ну хотя бы Корнею! – Огорошил её учёный. – Поскольку я не наблюдаю у вас никакого влечения к нему, это будет, — если вы, конечно, решитесь, — совершенно рассудочный, а не эмоциональный поступок. И тогда у нас с вами появится необходимый начальный опыт, позволяющий определять вредные и полезные алгоритмы поведения… Проще говоря — чтобы научить вас критически относиться к сексуальному чувству и направлять его в должное и разумное русло.

— Что вы, герр Ульрих, я этого не смогу! – Воскликнула Лизонька. – Такое предложение даже звучит для меня ужасно!
Её тут же поддержал и Корней Силантьевич:
— Мой дорогой Ульрих, предоставьте девочке передышку! У неё был нелёгкий день, столько всего случилось! Целый мир перевернулся, можно сказать…

Но эти вполне искренние и сочувственные слова Корнея Силантьевича внезапно открыли Лизоньке, что он продолжает её считать слабой, подавленной и несчастной, то есть, уже почти обречённой к развитию болезни. Нет, дело так не пойдёт! И если предложенное мудрым гномиком имеет хотя бы малейший смысл, следует собрать волю в кулак и осуществить его. «Не хочу дойти до сумасшедшего дома, как угодно, любыми средствами, — не хочу!» – Твёрдо решила Лизонька.

— Простите, я, кажется, просто испугалась… – заявила она. – Милый Корней Силантьич, а вы ведь знаете, что герр Ульрих прав. Хоть я не понимаю всех его рассуждений, но по своей сути они мне напоминают народную мудрость: клин клином вышибают…

— Именно! – Восхитился её прозрением немец. – Хороший мужицкий клин вышибает все женские заблуждения! Сентенция, достойная Генриха Гейне!

— Но, Ульрих, у меня проблемы с эрекцией, в конце концов! – Взмолился гинеколог, и Лизонька поняла, о чём он сказал, даже не зная научного языка. «Ничего себе, оказывается, он и не может овладеть мною! А я-то думала — только того и ждёт, чтобы накинуться!» – Изумилась Лиза. Открывающиеся перед ней таинства любовного мира не переставали глумиться над всеми прежними девичьими заблуждениями.

— Какие пустяки, дорогой Корней, возьмите вон тот пузырёк на комоде и сделайте из него три хороших глотка. Напиток чертовски горький, но эффективный. Это средство для быстрого усиления потенции, используемое гавайскими жрецами во время эротических ритуалов. Жрецы эти, как вы понимаете, старенькие, однако юных горячих девушек, участвующих в процедуре, они обязаны обслуживать, как молоденькие. Не изображайте столь ужасные гримасы на своём лице: горечь сейчас пройдёт. Возьмите мой секундомер и засеките время до появления первой фазы вашей готовности к половому акту.

Лизонька не могла не рассмеяться, созерцая, как грозный Корней Силантьевич после гавайского снадобья кривится и отплёвывается в вазу с большим фикусом, не забывая при этом периодически поглядывать на хронометр.

— А вы не смейтесь, милая Лиза, и тоже готовьтесь: укройте кушетку чистой простынёй из моей спальни, затем разденьтесь и намажьте тело расслабляющим кремом: он находится в комоде, с изображением кокоса на тюбике. Для пользы дела вообразите себя продажной женщиной, отдающейся важному клиенту, или наложницей у великого царя Гороха, как у вас говорят, то есть, представьте себя актрисой в театре… Ну что, готовы, дорогие мои? Будем считать начало коитуса через три минуты, большего, полагаю, вам не потребуется. А я выйду, чтобы вам не мешать, и вернусь через четверть часа.

И немец их оставил наедине.

4. Симбиоз науки и практики

— Ну что, Лиза, ты готова стать женщиной? — Промямлил Корней Силантьевич, освобождаясь от подштанников и присаживаясь на край простыни. Ему вдруг подумалось, что его немолодая дряблая плоть может смутить девушку и тем испортить всё дело.

«Вдобавок и секундомер забыл на столе», – огорчился профессор, ощущая, что его половой орган уже стоит колом, готовый к любовному поединку. – «Ну и чёрт с ним, с секундомером, в конце концов, не всё в мире поддаётся измерению…»

— А ведь вы тоже боитесь, Корней Силантьич… – тихо пролепетала Лизонька и добавила, признаваясь: – И я совсем оробела, зажмурилась и лежу, как древняя мумия… Вы хоть скажите: как мне себя вести, что нужно делать, вы ведь всё же профессор гинекологии…

— Если будет больно, — кричи громче, не сдерживайся, – посоветовал он первое, что пришло в голову, а затем, сделав усилие над собой, прильнул губами к её прелестным грудкам с упругими розовыми сосками, с которыми шаловливо поиграл языком. Лизонька, затрепетав, ожила, хотя и зажмурилась пуще прежнего. Но её тело уже оттаяло от испуга, мгновенно сделавшись тёплым и даже жарким. «Один из явных признаков нимфомании: синдром спонтанного возбуждения», машинально отметил профессор и, понимая, что теперь судьба Лизоньки зависит лишь от Ульриха и Господа Бога, приподнялся с кушетки и высоко запрокинул, разводя в стороны, её послушные, как у тряпичной куклы, нетерпеливо трясущиеся колени. Перед ним опять возник её маленький прелестный цветочек, образованный светло-красными складками нежной кожи, но теперь уже не как объект изучения в гинекологическом кресле, а в качестве первозданного совершенства, воплощения радости и любви. Ирония судьбы заключалась в том, что профессор лучше самых опытных ловеласов понимал, что Лизонька сейчас пребывает на вершине желания, но в данной ситуации это было какое-то окаянное, кощунственное осознание. Профессору ещё никогда в жизни не приходилось таким образом сочетать приятное и полезное, и он опасался, что оба этих слагаемых его миссии могут выйти одинаково плохо. Но времени для опасений уже не было. Юная плоть ожидала своего вожделения, оставалось лишь немного разомкнуть робкие лепестки и вставить в зыбкую пелену, покрывающую заветное девичье ущелье, головку своего органа. Ощутив долгожданного пришельца, влажное лоно Лизоньки принялось тереться об него, двигаться и вибрировать, как маленькое живое существо, отдельное от всего остального тела. Именно это дивное явление, несомненно, и послужило отправной точкой для «Нескромных сокровищ» Дидро, подумалось профессору.

Слегка приподняв снизу и приоткрыв напрягшиеся от волнения девичьи ягодицы, Корней Силантьевич одним сильным движением обратил Лизоньку в женщину. Она даже не взвизгнула, а только сладостно застонала — настолько неожиданно простым и приятным оказался на самом деле этот процесс погружения мужской плоти в женскую! И ведь сколько всего ненужного, глупого, мистического придумано людьми об этом милом и бесхитростном единении! Лизоньке не понадобилось представлять себя ни развратницей, ни наложницей: герр Ульрих так ловко всё рассчитал, что её разум точно повиновался замыслу психиатра, не позволяя ни безмерно возноситься в ликовании, ни слишком огорчаться тому, что её первая интимная радость произошла вовсе не так, как она мечтала…

А профессор, продолжая очаровывать Лизоньку, изумлялся гавайскому дару: «Поистине чудесный напиток! Непременно возьму у немца рецепт…» Отчётливо вспомнив молодость, он и дальше с радостью ласкал бы юную нимфу, но фон Приапс, вернувшийся, конечно же, незамеченным для пылких любовников, нарочито громко прокашлялся.

— Дорогие мои, для начала вполне достаточно, – объявил он, прекращая дивный эксперимент и, когда профессор принялся одеваться, накинул лёгкий восточный халат на плечи ласково улыбающейся Лизоньке, забывшей на время все свои горести и тревоги. – Голубушка, как вы чувствуете себя? Не кружится ли голова? Нет? Замечательно. Идите в ванную, освежитесь.

Вскоре Лизонька, кое-как затянув поясок на своём восточном одеянии, вернулась в кабинет, ощущая такую расслабленность и усталость, что ей уже лень было и думать, и спрашивать докторов о чём-либо. Немец внимательно посмотрел на неё и коротко спросил:

— Чувствуете бессилие и желаете отдыхать? Нет ли признаков обиды, отчаяния, телесного дискомфорта? Прекрасно. Да, дорогой Корней, вы очень вовремя её привезли! Действуйте, как мы договорились, а я пойду собирать вещи: до поезда меньше часа.

«Он уезжает? А как же я? Обещал ведь забрать с собой на лечение!» – Встревоженно подумала Лизонька, но Корней Силантьич тут же развеял все опасения. Как ни в чём не бывало, словно это вовсе не он полчаса назад лишил её девственности, велел таким же строгим голосом, как в охотничьем доме:

— Ляг на кушетку, и я сделаю тебе укольчик, от которого ты сладко заснёшь, чтобы легче перенести дальнюю дорогу.
Инъекция была почти безболезненной, и этот факт почему-то так обрадовал перенасыщенную впечатлениями девушку, что она представила себя Белоснежкой, задремавшей в постели самого старшего из лесных гномов. И уже совсем отдалённым показался ей голос Корнея Силантьевича, распоряжавшийся по телефонному аппарату: «Пришлите автомобиль и санитаров с носилками, сию минуту, голубчик, я вас прошу!»

5. А поезд тихо ехал за границу

И Лизонька погрузилась в глубокий и удивительный сон, ей увиделось море с высоко парящими чайками, и ласковая волна, накатываясь прибоем, всё выше и выше охватывала её: колени, бёдра, живот… Когда она проснулась, постепенно и нехотя, колыхание оказалось явным: это покачивался на рельсах поезд, а она находилась в просторном купе, на простыне мягкой постели, нагая, как в Эдемском саду, со свободно раскинутыми коленями. Герр Ульрих, сидя перед нею на корточках, медленно, осторожно гладил её цветочек, побуждая лоно трепетать и сочиться от возбуждения. Всё это было слишком ужасно, дерзко и сладко, чтобы быть реальностью, и тем не менее, происходило! Стук вагонных колёс и ласковые пальцы профессора переполняли её сознание столь свежими, ослепительно яркими ощущениями, что она даже не подумала сомкнуть ноги и вообще как-либо выразить неудовольствие. И только со щеки скатилась непонятная слезинка: то ли от горечи того, что её увозят, то ли от предчувствия неизвестности.

Герр Ульрих, заметив эту слезинку, на время прекратил ласкать Лизоньку, взял со столика бокалы, а из ледового бочонка — шампанское, и провозгласил тост:

— За ваше излечение и за будущую прекрасную жизнь!
Он, как обычно, говорил с лёгким акцентом, и в данной обстановке, тревожной, неопределённой, но всё-таки романтичной, даже этот доброжелательный акцент взволновал сердце Лизоньки, заставляя его биться чижиком, угодившим в силки. Сможет ли этот невзрачный, любвеобильный, забавный маленький старичок исцелить её? И как невыносимо, завораживающе приятно это лечение, судя по всему, балансирующее на грани её болезни, словно на краю пропасти. Хотя что этот немецкий гномик может знать об её ночных потайных мечтах, о головокружительном чувстве безудержного полёта, когда жаркие волны ласкают плоть и внутри, и снаружи! «Хочу мужской penis, и хочу много их, всяческих: и длинных, как нос Пиннокио, изящно-тонких, и также пухленьких, но коротких; и чтобы среди них был один, самый большой, назовём его Змей-Горыныч, который будет особо раздразнивать моё лоно, предоставляя затем остальным собратьям, играючи, поддерживать этот жар…»

Изысканный вкус шампанского окончательно очаровал Лизоньку, и она, уронив жадно выпитый бокал на постель, склонила голову к плечу своего попутчика, робким движением коленей призывая герра Ульриха продолжать ласку.

— Божественная, неповторимая девочка! – Повторял немец, жарко целуя и поглаживая разомлевшую от желания нимфу. – Извини, что тебя ласкает такой старческий крокодил, как я… Смейся надо мной, не сдерживайся, и постарайся, чтобы твой смех стал для тебя более ощутимой реальностью, чем телесное наслаждение. Это очень важно…

Но Лизонька добиться этого не смогла, поскольку на самом деле не считала Ульриха таким уж смешным и тем паче — уродливым крокодилом. Но зато, честно пытаясь хохотать, она вдруг почувствовала, что её сознание как бы отрывается ввысь от разметавшегося в ликовании тела. Нет, ясно заявило её сознание, сия глупая, очумевшая от оргазмов юная нимфоманка — отнюдь не я, это никак не могу быть я! И охвативший тело безумный угар плоти, подобный хмельному плясанию до упада, до полного изнеможения, — его надо запомнить и осознать, чтобы выучиться им управлять…

Поезд уносил их всё дальше в дождливую осеннюю ночь.

6. Необходимое авторское отступление

У этой истории существует два завершения, дописанных, судя по всему, гораздо позднее основного текста, уже не каллиграфическим, а сбивчивым и местами едва разборчивым почерком, а предшествует им красноречивое заглавие: «Финал истории о пропавшей невесте». За ним, наподобие эпиграфа, следует нелепая фраза: «Замерзая, он, чуя смертный час, завершал чудной, озорной рассказ». И почти несомненно, что Егор Свешников, судя по каракулям, запечатлевшим его дерзкий самоубийственный сарказм, пребывая в кокаиновом бреду и леденея в данном подвале страшной зимой 1919 года (а может быть, 1920 или 1921 — точнее определить невозможно), решил умышленно ввести в заблуждение того, кто обнаружит эти странные записи, дабы неизвестный читатель самостоятельно выбрал, какое из окончаний истории ему милее. Хотя мне кажется, что истина либо пребывает где-то посередине изложенных взаимоисключающих версий, либо отсутствует в них вовсе. Но, как бы там ни было, одно не вызывает сомнений: дальнейшие роковые события той эпохи неумолимо распорядились судьбами наших героев.

Обо всём остальном я судить не берусь, поскольку не понимаю до конца ни побуждений, ни целей исповеди Свешникова, только превращу его последние пляшущие иероглифы в стройные ряды компьютерного шрифта. Надеясь при этом, что не мне одному будет любопытна предложенная загадка, как маленький фрагмент вечной панорамы людских терзаний.

7. Завершение первое

Не берусь описать моё отчаянное и горестное состояние, вызванное внезапным отъездом Лизоньки неведомо куда и неведомо с кем! Правда, дядюшка, успокаивая меня, принёс немецкий психиатрический журнал с каким-то длинным названием, в котором была размещена большая статья того самого Ульриха фон Приапса, коему доверили мою Лизоньку. Однако язык гордых тевтонов давался мне в гимназии весьма скверно, и потому изо всей статьи я приблизительно понял лишь то, что причинами, благоприятствующими развитию женской нимфомании, являются и излишняя ревность, и повышенное внимание со стороны мужского пола. Не буду утверждать, что сия информация прибавила мне оптимизма.

Лишь спустя неделю невыносимого ожидания прибыло письмо от Лизоньки, отправленное из гостиницы города Мюнхена. Если что в мире и способно исцелить сердце, страдающее от тревоги, то это — ласковые и рассудительные строки возлюбленной. Она подробнейшим образом, своим старательным, мелким и аккуратным почерком, изложила то, что я более кратко упомянул на первых страницах сей летописи, поведав о знакомстве с Корнеем Силантьевичем и его немецким товарищем, включая также и предполагаемые ею размышления каждого из них, которые, по её наивному убеждению, должны были меня окончательно успокоить и даже развеселить. Помнится, я сильно напился в процессе прочтения письма, однако не достиг никакого успокоения, и тем более, никакой радости. И только моя безмерная любовь вынудила примириться с тем, что излечение Лизоньки требует от нас таких неслыханных жертв.

В конце послания моя голубушка указала, что временно пребывает в гостинице, весьма уютной и комфортабельной, покуда фон Приапс готовит для неё комнаты в своей лечебнице.

В последующие дни, невзирая на тяжкие для меня откровенные описания, я перечитывал сию весточку от возлюбленной вдоль и поперёк, и в конце концов выучил её наизусть, с нетерпением ожидая новых известий. Но, увы, Лизонька более не писала, и волнение вновь стало охватывать меня. Через две недели я поссорился с дядей, требуя от него немедленно выяснить у Корнея Силантьевича местоположение моей невесты и предоставить средства для поездки в Германию. На что дядюшка обозвал меня неблагодарным мальчишкой, опереточным влюблённым болваном и выгнал из своего дома, напоследок заявив, что лишает меня наследства.

Ну что же, разорвав отношения со старым самодуром, я решил самостоятельно узнать, куда пропала моя Лизонька. Увы, это оказалось нелёгким делом!

Тогда я и представить себе не мог, что мои поиски затянутся почти на полтора бесконечных года. Вначале, вдохновлённый газетными опусами о мастерстве сыщиков, я обратился в полицию, но, как выяснилось, напрасно. Всё, что я там обрёл — незабвенное гнусное впечатление о меланхолическом, исполненном неизбывной тоски и внешне напоминавшем малоизвестного лицедея синематографа Сашу Вертинского чиновнике канцелярии, который всегда, когда я его посещал, говорил таким задушевным голосом, каким ловкий педагог увещевает нерадивого гимназиста, одну и ту же фразу: «Милейший Егор Кузьмич, наберитесь терпения. Истина непременно восторжествует! У нас, голубчик, очень длинные руки!»

Причём два последних суждения до того врезались в мою память, что я потом зачастую использовал их, разбивая глупую рожу какого-нибудь кабацкого халдея или обнаглевшего при расчёте извозчика.

Окончательно разочаровавшись в казённом сыске, я отдал почти все деньги, которыми мог распоряжаться, одному из тузов питерского злодейского мира. Он, как мне кажется, не столько из-за этих нелепых четырёх с половиной тысяч, а главным образом, сжалившись над моей бедой, дал указания своим подчинённым добиться правды от моего дяди-картёжника, прохвоста, давно продувшего свою совесть, а затем и от пресловутого Корнея Силантьевича. Последний, действительно будучи профессором медицины, одновременно оказался ещё и весьма известным в тёмных кругах варшавским сутенёром. На моё удивление этому факту вожак разбойников, с которым мы в условленный час встретились в биллиардной «Квисисаны», равнодушно ответил:

— Я и сам, батенька, свою молодость посвятил науке. Представьте, до сих пор приглашают читать лекции инженерам-путейцам по некоторым специальным аспектам.

Это обескуражило меня до такой степени, что более никаких лишних вопросов я не задавал.
А его мазурики времени зря не теряли. После определённых воздействий дядюшка написал телеграмму злодею-доктору, якобы предлагая новую выгодную сделку; таким образом и варшавский субъект, прибывший в Петербург, попался в нашу ловушку.

Желанная мне истина, увы, оказалась безрадостна и скудна. Приапс, такой же негодяй, как и его сообщники, инсценируя лечение моей Лизоньки, отвёз её в Мюнхен и передал там неизвестному германскому богатею, то ли в качестве домашней прислуги, а то ли как содержанку-наложницу.

Поэтому меня вовсе не огорчило, что наутро после обретения этих сведений полиция обнаружила обугленные трупы обоих мошенников, дядюшки и Корнея, в пепелище от ночного пожара на краю поместья. И дознание, с его бульдожьей прямолинейностью, не стало отягощаться никакими иными версиями их гибели, помимо нерадивого обращения с камином в охотничьем доме.

Я же, не мешкая, отправился в Мюнхен, имея с собой лишь полтысячи николашек, собранных с помощью приятелей, русско-немецкий разговорник да словесный портрет проклятого герра Ульриха, и провёл там два долгих месяца в отчаянных поисках. Я поселился в той же гостинице, из которой было отправлено письмо моей незабвенной, но распросы горничных и багажных мальчишек ни к чему не привели, что, впрочем, по причине прошествия времени не было удивительным.

Побывал я и у частного детектива, молодого хмурого господина с маленькими чёрными усиками, всё время выразительным жестом поправлявшим черепаховым гребешком свою лихую чёлку с аккуратным пробором. Этот, хотя и не привёл меня к результату, но удивительным, как бы гипнотическим образом, заставил не жалеть о заплаченных ему пяти золотых червонцах. Яростно скрипя пером, он занёс в блокнот, на обложке коего был изображён индийский символ солнцеворота, все обстоятельства дела, а в особенности — описание трижды проклятого фон Приапса. «Нет никаких сомнений, что этот психиатр не немец, а ничтожный еврей!» – Уверенно воскликнул обладатель маленьких усиков. – «Немецкая нация просто не способна на такую подлую авантюру. Поэтому, если даже я не смогу найти вашу невесту, то этого негодяя рано или поздно достану из-под земли и отправлю на виселицу!»

Мы встречались с ним пять или шесть раз, и хоть новостей о Лизоньке, как я упомянул выше, он так и не раздобыл, но его мрачный энтузиазм всё-таки немного подбодрил меня.

Помимо этого, я размещал объявления в городских газетах, обещая вознаграждение за любую информацию о русской девушке, прибывшей в Мюнхен в сентябре 1912 года и затем бесследно пропавшей. Всё было безрезультатно.

Но вот, уже перед отъездом на родину, судьба немного сжалилась надо мной! Гуляя по романтической набережной Изара, я обнаружил у одинокой скамьи забытый кем-то маленький саквояж, какие у нас в России носят деревенские доктора. Время было вечернее, и я решил взять находку с собой, чтобы поутру отнести в полицию, а в гостиничном номере из любопытства открыл этот саквояж и выложил на стол его содержимое. На первый взгляд, там не было ничего достойного внимания: пара дешёвого белья, бритвенные принадлежности, ещё какая-то бытовая мелочь. А на самом дне, укрытый бельём, обнаружился увесистый бумажный свёрток, аккуратно перетянутый бечевой. Когда я его развязал, из обёртки, заскользив по столу, посыпались на паркет яркие порнографические фотокарточки, в количестве двадцати девяти штук. Я никогда особо не интересовался подобной похабщиной, но тут уж, собирая данную россыпь, волей-неволей вынужден был смотреть на бесстыжие женские и мужские тела. И вдруг одно из них, словно вспышка молнии, обожгло моё сознание: на изображении была Лизонька! Нагая, повзрослевшая и чуть располневшая, но совершенно точно — она! В длинных тёмных чулках моя пропавшая невеста кокетливо восседала на цирковом барабане у трюмо, отображающего её милые прелести со всех сторон. Взгляд Лизоньки был озорным и лукавым, словно насмехающимся над моим неизбывным горем!

Всю ночь напролёт я не сводил глаз со своей находки. Было понятно, что этот фотографический отпечаток не приближает меня к Лизоньке, и даже, чёрт возьми, наоборот: кто мне поможет теперь в поиске падшей женщины? Но зато, судя по облику моей красавицы, излучавшему ликование и беспечность, мне показалось, что она довольна своей жизнью. Ибо, рассуждал я, подделать можно всё что угодно, только не безмятежное дамское кокетство. И так как изменившийся облик Лизоньки вполне соответствовал прошедшему промежутку времени, следовательно, фотокарточка была изготовлена совсем недавно. А это означало, что она, по крайней мере, жива и здорова.

И женщины, и ретивые мужчины на остальных картинках не позволяли сделать никаких более выводов о судьбе Лизоньки. Одни экспонаты лишь несмело обозначали женские формы, а другие живописали самый разнузданный разврат, напоминавший римские оргии, и такое разнообразие указывало на то, что передо мною не изделия одного автора, а коллекция эротомана, собранная случайным образом.

После завтрака я отнёс саквояж в полицию, оставив себе фотокарточку Лизоньки, которая с тех пор всегда и до последнего часа пребывает со мною, как величайшее сокровище моей жизни.

8. Завершение второе

Наша былая жизнь иногда вспоминается с грустью, а иногда с радостью. Ежели б я намеревался вызвать сочувствие, то мне бы следовало тут попрощаться и поставить точку. Но поскольку часы мои сочтены, как и былого славного Петербурга, как и всей нашей ласковой и обильной Руси-матушки, то в горнем мире, полагаю, даже самое искренное сочувствие будет мне ни к чему.

Поэтому, пожалуй, обращусь напоследок и к более радостным воспоминаниям, предоставив грядущему искателю правды, ежели он найдётся, самому решать, какие из описанных впечатлений балагура, кокаиниста, бездельника и неудавшегося биржевого маклера Егорушки Свешникова являются наваждением, а какие подлинны.

…Итак, любимая Лизонька, невзирая на все мои волнения и тревоги, успешно проходила курс лечения в Германии, под уверенным попечительством доктора Ульриха фон Приапса и его коллег. Досадно, что шкатулка с её зацелованным нежным эпистолярием погибла в огне пожара в поместье дядюшки, где я тоже гостил в тот роковой час. В начале трагедии, поздним вечером, ещё не заснув и ощутив дымный запах, я чудом успел выбежать из своей комнаты, когда стены и потолки коридора уже лизали языки пламени. А вот мой незабвенный дядюшка Аристарх Матвеевич и приехавший к нему накануне профессор Корней Силантьевич, оба будучи сильно захмелевшими в процессе кутежа в дальней комнате охотничьего домика, к сожалению, не спаслись.

Но беда всегда сменяется радостью, и спустя восемь недель после упомянутого несчастья Лизонька вернулась из Мюнхена, заметно раздобревшая и повеселевшая. И вскоре мы, после всех испытаний, выпавших на нашу долю, смогли обвенчаться.

Во время медового месяца, пребывая в упоении любви и желая навеки запечатлеть нашу радость, я приобрёл фотографический аппарат и убедил Лизоньку позировать мне в сладких и откровенных образах. Для этого я взял в двухнедельный найм мастерскую художника, заполненную всяким артистическим реквизитом.

В той обители муз из всего нашего шаловливого творчества особенно удалась одна фотокарточка, выразительная и забавная, с которой задорно улыбалась нагая Лизонька в длинных чёрных чулках, восседающая у большого трюмо верхом на цирковом барабане.


Вместо эпилога: ответы на вопросы читателей

"А этот рассказ точно с 1912 года или фантазия автора?"
Это, конечно, моя фантазия, по отдалённым мотивам фильма "Опасный метод".

"Я такого ещё никогда не читал и не представляю, как лечат нимфоманок. Тем более, в начале 20 века."
Что такое сексуальные психические заболевания, по каким основаниям они отличаются от нормы, на сегодняшний день на русском языке лучше всего описано в вузовском учебнике "Психология девиантного поведения" В.Д. Менделевича. Отсюда и возможность лечения расстройств, в т.ч., и патологической гиперсексуальности (так на языке науки называется нимфомания) зависит от 2 факторов: способности больного понять механизм своего заболевания как средства ухода от реальности, и эффективности его волевых усилий. Это примерно так же, как избавление от курения. Но в начале ХХ века в психиатрии были, конечно, иные представления, в частности, осознанию и развитию волевого момента больного внимания не уделяли, считалось, что достаточно определённых лечебных процедур, и, в том числе, смоделированных заранее и дозированных половых отношений.

"А вот мне понравилось выражение: "... её сознание как бы отрывается ввысь от разметавшегося в ликовании тела..."
Да, нелегко было подобрать эту фразу, учитывая все особенности повествования.))

"Ах, как жаль, что нельзя посмотреть фото на барабане! Хотя мне не так волнительно, а вот многие мужчины, конечно, не прочь и полюбоваться."

Думаю, что подобных фото начала ХХ века имеются тысячи, если не десятки тысяч. Но суть повествования такова, что именно этот уникальный снимок Лизоньки бесследно исчез в карманах того, кто обнаружил и обыскал замёрзшее тело Свешникова. И неважно, был ли тот человек беспризорником или чекистом, но его привлекла лишь пикантная картинка и ничуть не заинтересовала тетрадь с рассказом, объясняющим её происхождение. И он ведь даже себе представить не мог, что история этой фотокарточки, какие-то записи покойника, могут оказаться гораздо познавательнее и даже фривольнее простого поверхностного взгляда.

Такова своего рода аллегория обывательского мировоззрения.

"Какая история, я чуть не плакала, какую страну потеряли."
Благодарю вас за эмоции, если они были — значит, мой замысел удался.
Ибо я считаю, что никакие хроники не могут дать столь глубинного представления об эпохе, как воспоминания человека, попавшего в необычную ситуацию и вовсе не ставившего перед собой цели описания панорамы своего времени.

А также на примере хоть и эпатажной, но, в сущности, заурядной истории (попробуйте мысленно сопоставить скромную картинку Лизоньки с цветными рекламными фотографиями красивейших гетер того времени, публикуемыми для купцов и промышленников во время Нижегородской ярмарки, а сюжет повествования — с такими произведениями о разных гранях эротического бытия, как "Яма" Куприна, "Роман с контрабасом" Чехова, "Вывод" и "Птичий грех" Горького, "Генрих" Бунина...) хотелось показать одну из причин гибели дореволюционного мира. Когда люди, увлекаясь преследованием грешных и праведных интересов, готовы были допустить всё что угодно — лицемерие, бесстыдство, обман, вплоть до метафорического пожара своей же собственной наследной обители.

"Какой весьма скромный вопрос - "Ну что, Лиза, ты готова стать женщиной?". Так скромно и по-простому..."
А это особенность нашей старой интеллигенции, сходная с предупреждением "Иду на вы!" ))

«Круто Вы написали. А вообще в той нашей большой стране отношение к таким заболеваниям было «специфическим». Отлично это описал Эдуард Тополь в романе «Журналист для Брежнева». Там описан и весьма оригинальный способ лечения от наркотической зависимости этого журналиста…»

Тополь как раз умело возводил всякие околодержавные слухи в степень читательской достоверности, как сейчас это пытаются делать те же Невзоров и Венедиктов.

Наркомания же высших стадий неизлечима, потому что организм больного уже на молекулярном уровне утратил все естественные механизмы эмоционально-психических реакций.

«Уважаемый автор, очень понравился ваш рассказ, но нём чувствуется недосказанность, незавершённость… Хотелось бы описания того, что происходило с девушкой в Германии, как она окончательно отбросила прошлую жизнь и забыла своего жениха. И ему, на мой взгляд, было бы интереснее с помощью детектива найти её в борделе или содержанкой немца. Или в тот момент, когда она в чулках на барабане, чтобы Егор был шокирован и между ними произошло бы объяснение…»

Если рождаются такие эмоции, такой простор воображения — видимо, мой замысел достиг цели. И дело не только в том, что в эпоху общего кризиса литературы вам, а вполне возможно, и другим людям были бы интересны образы и события, оставленные между строк. (Работа над черновиками данного опуса продолжается, и я думаю, что со временем высказанное любопытство будет не только удовлетворено в желаемых пределах, но и вызовет не меньшее любопытство к возникшим далее «тёмным местам». Ибо одновременно и утолять, и разжигать интерес читателя — это и есть важнейшее слагаемое живого творческого процесса.)

Ведь если происходит такое чудо: вымысел, записанный посредством сочетания трёх десятков букв внезапно оживает, вызывая восприятие и сопереживание своим героям, то литература достигает главной своей цели — научить читателя жаждать, умножать красоту и отвергать всякую несправедливость и бессмысленность.

2020-06-25 в 17:36


Jadis, 44 года

Москва, Россия

Все сразу портит начало - причудливый рассказ, 1912 год, пожелтевшая тетрадь. а потом - нормальный текст современного автора, даже не сильно себя утруждающего изучением не только литературного стиля, которым мог бы быть написан такой рассказ, но и даже бытовых мелочей. Например, "оркестр в камзолах" - адский ляп. Камзолов в начале 20 века не носили не только музыканты, их вообще никто давно уже не носил.

И сразу дальше читать как-то не хочется. Если автор - неряха и невежа, то что хорошего он может написать?

2020-06-25 в 17:53


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

Камзолы не носили, но вся светская публика была охвачена подготовкой 300-летия дома Романовых, поэтому в эти годы стала необычайно модной всяческая старина.

2020-06-25 в 17:56


Jadis, 44 года

Москва, Россия

Старина была модной, бал в русских народных костюмах Романовы провели, но это не означает, что все балы проводились именно в этих костюмах. И вообще, ну ладно, костюмированный бал, как планировалось у царя, причем до царского бала и всем плевать на эту явную бестактность. Но почему именно камзолы? Не кафтаны, не поддевки, не косоворотки - слов таких не знаете? Ой, упс, ваш пожелтевший автор их не знал, в гимназии двоешником был?

2020-06-25 в 18:33


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

С костюмами музыкантов ещё в 19 веке много экспериментировали, так ведь и появились пожарные, псевдо-туземные, цирковые оркестры, а позднее - эстрадные и джазовые.

В данном случае дядя героя просто решил пустить гостям пыль в глаза на волне моды на старину, скрывая своё незавидное финансовое состояние. Ведь переодеть музыкантов в театральные костюмы стоит недорого, а камзолы из всех вариантов выглядят как раз наиболее выгодно, так же, как, например, ливреи у слуг. Это, кстати, касается и "старенького генеральского мундира" дядюшки, положенного ему согласно Табели о рангах и потому военной ценности не имеющего вместе с традиционными наградами "по случаю" или за выслугу лет.

2020-06-25 в 21:13


Picchio Serpentino, 44 года

Москва, Россия

Сказать честно, не осилил. Как и автор. Ещё где-то на первой четверти текста. Но надо признать, традиционные для сайта претензии к грамматике, орфографии и построению фраз в данном случае неуместны - что уже хорошо.

2020-06-25 в 21:30


Порфирий Саввич, 51 год

Москва, Россия

А мне рассказ понравился. Фантастично, конечно, и чувствуется местами, что автор современный, но мило.

2020-06-26 в 12:36


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

Спасибо, Порфирий Саввич. По жанру это и есть псевдоисторический фельетон, но у нас ведь народ всегда и неутолимо жаждет нового Достоевского. "Во всём мире студенты спорили о Гегеле, а в России из-за него стрелялись". )))

2020-06-26 в 13:05


Jadis, 44 года

Москва, Россия

Обедневший генерал, пыль в глаза...
Полноте, голубчик. Выдать косяк за концепцию - прекрасный ход, но делать его нужно тоньше, а то на дурацкие оправдашки больше похоже)

Нет, я не прицепилась к этим камзолам. Я тоже не без понятия, сударь мой, соображаем-с. Никому в голову не придет требовать от дроч-рассказика тонкой стилизации или интересного сюжета. Это как от порнофильма ожидать, например, талантливой актерской игры или режиссерской работы - ну не обязательны они в этом жанре, так зачем же излишне напрягаться?

Но зато, согласитесь, как приятно, когда необязательное вдруг случается? Открыли что-то, думали - дешевая дрочилка, спустил, вытерся и забыл. А там - неожиданно произведение искусства. И у вас оргазм не только физический, но еще и эстетический, интеллектуальный и даже душевный. Представляете, сколько радости вам, сколько благодарности от вас автору, и сколько ему профитов от других читателей и поклонников?

А всего-то трудов: озаботиться не только описанием непотребств, но и самую чуточку все остальное проработать)

2020-06-26 в 14:35


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

Jadis, данный опус был выложен мною ещё в прошлом году на сайте "Проза.ру" и обозначен, как черновики, - причём это ясно следует из самого текста.

Поэтому, уделяя столь пристальное внимание небольшой части текста, которую автор счёл возможным выложить (ибо "проработанные" опусы, и даже непроработанные, в сети воруют мгновенно) - вы на самом деле очень льстите данному нарративу, какими бы словами не пытались его назвать.

А что до описанных непотребств и ваших суждений о мастурбации - можно только приветствовать такой уровень вашего воображения и жаждущей чувственности.

Надеюсь, огорчил вас меньше, чем вы рассчитывали огорчить меня. )))

2020-06-26 в 16:33


Jadis, 44 года

Москва, Россия

Харон, я бы с радостью рассчитала, как вас огорчить, если бы мне было это нужно хотя бы зачем-то) Поэтому не сочтите за попытку огорчения, я просто треплюсь от скуки и с исключительно дружескими намерениями.

А вот вы говорите, что тексты воруют. Интересно, а что же тогда делать? Как вообще поступать с текстами? Идеально было бы, наверное, их не публиковать. И даже не писать, тогда уж совершенно точно никто не украдет) А то получается - вы выложили черновик, а его взяли и украли. А вы... кстати, а что вы? Вы потеряли что-то? Имя, подписчиков, гонорары? Просто мне кажется, если вы печатаетесь за гонорар, то черновики можно и не выкладывать до выхода книги. А после - пускай себе ворует, кто хочет - все равно далеко не убежит с покражей-то) А если вы нигде не печатаетесь и никто вас не читает, то какая разница, под каким именем ваши тексты никто не читает?

Еще раз: это я не наезжаю, не огорчаю, а просто, как говаривал незабвенный - скажите мне, как художник художнику, вы рисовать умеете? ))

2020-06-26 в 18:15


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

Всё гораздо проще. Если что-либо выложить в полном виде, оно появляется на других ресурсах, но это бы ещё ладно, - но там читатели начинают задавать вопросы, получается, в пустоту. Завершение данного фельетона и составлено из ответов не некоторые вопросы таких читателей.

2020-06-26 в 20:10


Jadis, 44 года

Москва, Россия

Да, без ответов на вопросы читатели были бы несчастны всю оставшуюся жизнь. Хорошее дело вы делаете, низкий вам поклон)

2020-06-26 в 20:26


Picchio Serpentino, 44 года

Москва, Россия

Со второго раза я понял, почему этот текст так трудно читать. Дело в том, что хороший рассказ должен развиваться в соответствии со своей внутренней логикой, в том темпе, с теми подробностями и с теми эмоциями, которые диктуются моментом. Даже финал эпизода может выйти совсем не таким, как прежде задумывал автор - когда это диктуется логикой повествования, когда, как говорят, "текст сам пишет себя". Без этого у читателя не получится сопереживания, а без сопереживания даже самый великолепный текст становится тягостен. Чтобы этого избежать, автор должен любить каждое слово, каждый эпизод, наслаждаться моментом и проживать его. Если автор не трепещет от текста - как его полюбит читатель? Начало же этого текста скомкано, поспешно и алогично; он мучительно проламывается сквозь обязаловку ввода читателя в курс дела, пытаясь побыстрее разделаться с "тягомотиной" и, вероятно, дойти до чего-то запланированного и интересного. И эта вот тягомотина и становится в результате лейтмотивом ощущения при чтении.

Я так и не смог заставить себя посмотреть, что там дальше, но предполагаю, что автору может помочь нарушение временной последовательности. Начать с конца, с записи условного Егора "поведаю, как Лизонька дошла до жизни такой", расставить повеселее дальнейшие эпизоды - и чем чёрт не шутит, текст может отменно заиграть.

2020-06-27 в 00:02


Харон, 50 лет

Харьков, Украина

Picchio Serpentino, благодарю вас, действительно рациональные соображения, и я попытаюсь применить их в дальнейшей работе над этим материалом.

Jadis, хорошие читатели способны очень много сделать для автора, не говоря о простой поддержке. Вот, к примеру, и замечательный комментарий выше. А ваш низкий поклон в обществе садомазохистов - тоже славная находка. Непременно использую её в сюжетной линии данного опуса.

2020-06-27 в 00:28


Ответить




BDSMPEOPLE.CLUB - BDSM/БДСМ знакомства

Мобильная версия сайта | О сайте | Служба поддержки | Report Abuse

Соглашение о предоставлении услуг | Рекомендации по обеспечению безопасности | Веб-мастеру | Bug Bounty | Реклама на сайте

Информация о платных услугах и порядке оплаты

Здесь находится аттестат нашего WM идентификатора 000000000000 www.megastock.ru DASH accepted here